akrav (akrav) wrote,
akrav
akrav

ПОСЕЩЕНИЕ БОЛЬНЫХ И СТРАЖДУЩИХ





            Цфат.  Город каббалистов и мудрецов.  (Некоторые добавляют — «и художников», но художников я никогда там не видал — но может быть, просто плохо искал?)
            Местная больница.  Называется «Зифф», по имени богатого американского еврея, который дал денег на её строительство.  Для неизраильских читателей поясняю, что у нас многие больницы называются именно так:  фамилией того, кто заплатил за строительство.  В 50-е — 60-е годы прошлого века страна была бедная, бюджетные деньги почти все уходили на оборонные нужды, и государство само строить больницы не могло.  Помощь американских евреев была реальным подспорьем, и благодарное (или наоборот, хитрое) министерство здравоохранения решило выразить дарителям признательность вот таким жестом.  Я уже писал как-то раз, что не вижу в этом ничего дурного.  Казалось бы, логичнее, чтобы больница называлась именем какого-нибудь прославленного врача, или именем архитектора, который её проектировал?  Но вот как раз и нет:  имя знаменитого врача, начертанное на стене больницы, ничего не прибавит к его славе (а подгадить может, если дела в больнице пойдут плохо), — а что касается архитекторов, а тем более инженеров и изобретателей, им почему-то слава не положена:  не знаю почему так решила европейская цивилизация, но она обрекла их имена на забвение, во всяком случае за пределами профессионального круга.  Кто такие Гомер и Эврипид, знают все, даже те, кто никогда не прочёл ни одной их строчки — а многие ли слыхали имена Иктина и Калликрата?  Всем известен Собор Парижской богоматери — имени же его архитектора история не сохранила.  Исключение представляет собою разве что французский инженер Эффель, но его башню слишком уж в своё время ненавидели, чтоб забыть имя её создателя.
            Но я отвлёкся.
            Итак, цфатская больница, — как говорится, «дом скорби».  Палаты — на двух-трёх человек;  по некоторым признакам можно заметить, что иногда ставят и четвёртую кровать.  По израильским меркам больница небогатая.  Но, похоже, старающаяся выжать максимум пользы для людей из имеющегося скромного бюджета.
            Но всё равно — дом скорби.
            Отделение тяжёлых больных.
            Никакого привычного россиянам расписания часов приёма посетителей, конечно, нет:  ради Бога, приходите, когда угодно, днём, ночью;  если хотите, сидите рядом с вашим больным круглосуточно.  Некоторые так и поступают, и мягкий больничный порядок разрешает медсёстрам ставить для ночёвщиков раздвижные кресла, чтоб могли они вздремнуть.  Иногда добродушные нянечки предлагают полуночникам — без просьбы! — чистую простыню и подушку.
            Канун субботы.  Субботние свечи в палате оставлять не разрешают:  они, мол, испускают какие-то микроскопические частицы дыма и сжигают кислород.  Но можно зажечь свечи в палате и вынести их в коридор, вернее, на полузакрытую террасу.  Многие так и делают, поэтому субботним вечером, в полутьме, там мерцает множество огоньков, напоминая посёлок вдалеке.  Мерцание дальних посёлков тоже есть:  больница (как всё в Цфате) стоит на холме, и из её окон видны ближние горы, и ущелье, и мост через него, и Киннерет вдалеке, а на дальней его стороне и мерцают те настоящие посёлки.
            Но это будет позже, после наступления сумерек.  А сейчас светло, субботний вечер ещё не наступил.
            Послеполуденная выписка больных была уже закончена, большинство врачей разошлись по домам, но всё так же слышны вечные больничные шумы:  бряцание штативов на колёсиках, тиканье какого-то метронома, хриплое посвистывание трубок в реанимационных палатах.  Изредка позвякивают вдалеке двери лифта.
            И вдруг сквозь эти негромкие, напряжённые, смешанные с тишиной звуки стал едва уловимо проступать тонкий ритмичный шумик.  Больничные звуки — все строгие, трудовые, и больничная тишина — тоже натянутая и тревожная.  А этот шумик был явно другой:  довольный и молодцеватый, чужеродный.  Сначала это было негромкое зудение, вроде комариного писка, но оно быстро усиливалось, и вот уже слышно, что это музыкальная фраза, замкнутая на себя и повторяющаяся бесконечной петлей.  Фраза кажется знакомой, но откуда?
            Да ведь это никак кришнаиты!  Из тех, что одно время, приплясывая и бия в литавры, бродили, как брейгелевы слепцы, по седым мостовым Амстердама, Стогкольма и Парижа, славя своего упитанного лилового бога, а заодно с ним и святого Витта:
            О харе, Кришна!  Харе, Кришна!
            Кришна-Кришна!  Харе-харе!
            Харе, Рама!  Харе, Рама!
            Рама-Рама!  Харе-харе! —
— пока верные своей традиционной веротерпимости и ещё более традиционному лицемерию европейские власти не извели их всех подчистую с полным соблюдением правовых норм и процессуальных кодексов.
            Откуда только взялись тут эти кришнаиты?!  При чём они здесь?  Может быть, это какая-то особенная тантрическая разновидность, и они явились в надежде, что перепадёт посидеть на трупе?
            Но нет, это не кришнаиты и не тантрики.  Музыкальная фраза, которую выбивают их бубны — из еврейской мелодии.  Музыкальный шум крепчает, усиливается.  И вот уже по коридору движется, ритмично подёргиваясь, потрясая бубнами и погремушками, развесёлая дружина хасидической молодёжи — лет от пятнадцати до двадцати пяти.
            Впрочем, слово «развесёлая» плохо подходит.  Не было видно ни иронической дурашливости сдавших экзамены студентов, ни грубой удали бездельных подростков, прогуливающих уроки.  Участники шествия не столько веселились, сколько серьёзно и деловито изображали веселье.  В чёрных шляпах и тараканьих лапсердаках, с раскрасневшимися от напряжения лицами, все с почти одинаковыми юношескими бородками, напоминающими обглоданные и ссохшиеся рыбьи кости, они тащат каких-то игрушечных клоунов на палочках и мешочки с гостинцами — как стая санта-клаусов, изготовленных на экспорт в удешевлённом чёрно-белом варианте.
            По мере того как процессия двигалась по коридору, один или другой молодой рождественский дед отделялся от стаи, заскакивал в палату, и на ходу, под грохот бубна и песнопений, извлекал из мешка  подарок  и совал попавшемуся на пути обитателю больницы.  Подарки это еда:  кулёчки с подслащенным молоком, конфетки, засахаренные орешки, ещё какая-то хрень.  Вообще-то еда в больнице не лимитирована, поэтому дары носят более символический, нежели практический характер.  Мой глаз машинально отмечает на молочных пакетиках красивую букву «тав» — торговую марку корпорации «Тнува», антипоселенческой фирмы, чьи изделия я никогда не покупаю, и чья знаменитая беспощадная капиталистическая хватка странно сращена с ультралевацкими позывами её хозяев.
            — Веселитесь!  Будьте радостны!  Не будьте грустны!  Веселитесь!  Будьте радостны!  Не будьте грустны! — выкликали свою бессмысленную бреславскую мантру исполнители заповеди о посещении больных и страждущих, привычно изображая на лицах довольство жизнью и собой, — и был невыносимо дик и страшно ясен в тишине их мерный похоронный крик; и сердце дрогнуло во мне.

*   *
*

            В фольклоре многих народов — в том числе в фольклоре еврейском — есть такой комический персонаж:   д у р а к.   Не тот своенравный и простодушный добряк, которого плутоватые братья считают дураком за честность и доброту, и который впоследствии оказывается самым умным, храбрым, обязательным, щедрым и великодушным, — а настоящий дурак, — который делает, что велели (то есть послушно выполняет заданную программу), но делает невпопад.  В тексте юмористической сказки поступки этого дурака (скорей символические, чем правдоподобные) нанизываются на фабулу один за другим, как бусины на нитку, и неизменно кончаются коронной глупостью:  дурак пускается в пляс среди скорбящих с целью утешить и развеселить их.
            Странная буквальность, с которой   д у р а к и - досы воспроизвели на моих глазах старинную сказку-анекдот, наводят на размышления, как говорится, о наболевшем.  Внешняя, обрядовая сторона религиозности раздражает не всегда.  Когда ребёнок тщательно и серьёзно, боясь ошибиться, проделывает «взрослый» ритуал, он выглядит трогательно и умилительно.  И когда старательная старушка суетится, торопясь затеплить свечу (и очевидно, не допуская даже возможности сомнения в том, что Бог будет недоволен, если она опоздает на 15 минут), — никаких оценочных суждений она не вызывает.
            Почему же есть что-то постыдное и унизительное в молодом человеке, тщательно исполняющем обрядовые телодвижения?  Может быть, отвращение вызывает не факт его религиозности, а примитивность формы, в которой она выражается?  Нет, дело не в этом:  религиозность глубинная, не механическая, встречается не чаще, чем музыкальный или литературный дар, — а не вызывает ведь неприязненных эмоций человек, который, не имея математического таланта, делает бытовые подсчёты для повседневных нужд;  или же, не будучи музыкально одарён, слушает что-то сквозь наушники для собственного удовольствия!
            Может быть, всё дело в том, что выставляемая напоказ,  поучающая других  обрядность принципиально несовместима с выполнением божественных предначертаний?  Да, скорей всего, это так.  Если Бог дал человеку мозг и способность самостоятельно различать между добром и злом, значит, добровольный отказ от этого права и возможности — отвержение Божьей воли?
            И снова вспоминаются события 2005 года.
            Среди тех, кто оказал сопротивление властям в Кфар-Дароме, и среди «просоченцев», которым удалось пройти сквозь первое кольцо оцепления, но увы, не сквозь второе, и среди тех, кто без всякого подвига просто пришёл и приехал в Кфар-Маймон, — религиозные составляли бесспорное и абсолютное большинство.  Светских сионистов образца 1920 (и 1970!) года там практически не было.  Почему?  Может быть, потому, что массированная атака из тысячи пропагандистских орудий изобразила тогда всех нас ордой остервенелых досов, выполняющих заданную программу?  А легко ли, возможно ли мыслящему человеку добровольно присоединиться к сборищу   д у р а к о в ?
            А в действительности религиозность этого большинства не выражалась ни в ритуалах, ни даже в каких-либо внешних чертах участников — ну кроме разве что традиционных киппот.  Исключение составляла небольшая группа хабадников, которых прислали в Кфар-Маймон не для того, чтобы их присутствие помогло делу, а чтобы, так сказать, дело помогло их присутствию:  чтобы они попозировали перед фотокамерами журналистов на фоне многотысячной толпы и создали обманное впечатление, будто там происходит некий крестный ход под иконами с изображением бруклинского блудодея в качестве Христа-спасителя.
            И их, разумеется, полной мерой использовала левая пропаганда, предъявив публике именно такие фотодокументы:  вот видите, мы были правы, вот видите,  что  за компания собралась там.
            Это было плохо, это было катастрофично для всех нас.  Их вожаки не могли этого не понимать.  Но это было хорошо для  них — и они сделали свой выбор.
            Подобно тому, как они сделали его в 1936 году в Германии и Венгрии.
            И подобно тому, как они делают его сейчас в государственном масштабе, принимая подачки из рук разрушителей страны в обмен на молчаливое предательство «больных и страждущих», — которых они потом, прилежно соблюдая заповедь, утешат пакетиками с молочком и карамельками.


Tags: Гуш-Катиф
Subscribe

  • КИНОКЕФАЛЫ И ДРУГИЕ

    Жаль, что ЖЖ так свернулся. Какие диковинные звери в нём водились живьём, да и посейчас немножко осталось! Сколько изумления подарил он! Сколько…

  • СКОЛЬКО ИХ? КУДА ИХ ГОНЯТ?

    Товарищи из «Гаареца» (и не только оттуда; какой-то верблюд, например, тоже вякнул →) торопятся разрекламировать очередное научное открытие,…

  • ИЗРАИЛЬСКИЙ ДЕТИНЕЦ

    В старину в Европе — и не только в Европе — существовал жестокий обычай: при строительстве большого дома, а особенно укреплённого замка…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments

  • КИНОКЕФАЛЫ И ДРУГИЕ

    Жаль, что ЖЖ так свернулся. Какие диковинные звери в нём водились живьём, да и посейчас немножко осталось! Сколько изумления подарил он! Сколько…

  • СКОЛЬКО ИХ? КУДА ИХ ГОНЯТ?

    Товарищи из «Гаареца» (и не только оттуда; какой-то верблюд, например, тоже вякнул →) торопятся разрекламировать очередное научное открытие,…

  • ИЗРАИЛЬСКИЙ ДЕТИНЕЦ

    В старину в Европе — и не только в Европе — существовал жестокий обычай: при строительстве большого дома, а особенно укреплённого замка…