akrav (akrav) wrote,
akrav
akrav

Category:

ТРИ ЛЮБВИ


О грустном
‎‎

            Мне было 16 лет.  Однажды ‎мама, придя домой, протянула мне книжку:‎
            — В подарок.  Тебе понравится.‎
            На очень простой, песочного цвета ‎бумажной обложке было незнакомое имя.‎
            В её голосе звучала добродушная ‎ирония, пусть не цианистая, но уж по меньшей мере ‎каустическая, и мне поэтому сразу же захотелось, чтобы она не угадала.‎
            Это были стихи.‎
            Я открыл на середине, ‎наугад, — конечно, с любопытством, но всё же с ‎готовностью произнести неодобрительный отзыв.‎
            Но автор победил мгновенно.  Стихи ‎были очень хороши.  Там были такие дерзкие метафоры! такие неожиданные ‎рифмы, составные и асонансные, которые мне тогда так нравились (да и ‎поныне я вижу в них трогательную прелесть).  И многие стихотворения были такие ‎грустные...  или мне так показалось?‎
            — Ты была права.  Действительно ‎здорово.‎
            Через несколько недель (или месяцев?) я ‎уже помнил весь сборник наизусть и, конечно же, пошёл в центральную ‎городскую библиотеку, чтобы найти и прочесть всё, что ещё написал  он.‎
            Разочарование было ужасным.  Нет, ‎конечно, в его старых стихах тоже обнаружились  блёстки — но ‎это действительно были всего лишь блёстки, осколки, изредка подмигивающие из глыб ‎тягучей, угрюмой, советской стишатины.‎
            А потом...  Потом постепенно ‎оказалось, что и в тех, первых так восхитивших меня стихах, есть много, ‎непозволительно много слабых, плохих и неумных строчек, — которые ‎прежде, при самом первом чтении, были без размышлений, на лету, прощены и ‎признаны несуществующими, но которые потом-то всё равно никуда не делись.‎
            А потом он умер.  (Или, может быть, ‎он умер давно? а я только узнал об этом много позже?)  И в одном журнале ‎опубликовали пять-шесть его «посмертных стихотворений» — то есть не ‎опубликованных при жизни.  Стихи были о самом себе, они были самодовольны и ‎горделивы, и их было стыдно и неловко читать:  то были жалкие хвастливые слова ‎увядшей, высохшей, не превратившейся в бабочку гусеницы, которая кичится ‎исполинским размахом и райской расцветкой своих крыльев, так никогда и не выросших.‎

*        *
*

            Это было в Париже.  Моя подружка ‎где-то раздобыла и принесла кассету с самодельной записью — и включила ‎магнитофон, высокомерно приглашая меня посмеяться вместе с нею над дурацкой ‎песенкой:  мол, не забавно ли, какую чушь поют сейчас à ta chère ‎Russie.‎
            Я не сказал ничего.  Объяснения были ‎бы бесполезны и не могли быть поняты:  разве стихи можно объяснить!   ‎Даже на их языке.  А тем более на другом, да ещё знакомом только со своим ‎дубовым силлабическим стихосложением.‎
            Слова, которые он пел, были ‎ошеломляющи.  Я попросту не ожидал ничего подобного.  Я давным-давно ‎не слушал ничего из России, — только читал, — и ‎существование  такой  прозы не допускало возможности, что ‎одновременно с нею есть  такие  стихи.‎
            Позже оказалось, что он не только поэт, но и ‎публицист и критик:  тонкий, умный, и как говорится, «всё ‎понимающий», — что редко случается с поэтами.‎
            Правда, потом выяснилось, что те песни с ‎ошеломляющими словами — старые, что после них он выпустил ещё около ‎десятка дисков, и что гениального в них было уже мало, меньше, ещё меньше, почти ‎ничего.‎
            Он писал много и часто.  Прозу, стихи, ‎публицистику, опять прозу, опять публицистику.‎
            Но по этой публицистике уже нельзя было ‎сказать ни что он умён, ни что он «всё понимает».  Пронзительное биение пульса ‎сменилось ворчанием старичка, которому хочется быть юношей;  ‎ошеломляющая тоска и грусть — брюзгливым фырканьем, гневная ‎боль — спесивой и вялой злобой.‎
            Это было похоже на пустую оболочку, на ‎обманку:  голос Иакова, а руки Исава.  И от этой крепкой маски, хорошо ‎сохранившей прежний образ, всё отшелушивались, и отшелушивались, и ‎отшелушивались чешуйки, и падали по одной, постепенно обнажая пустоту, покуда ‎контуры не исчезли совсем.‎

*        *
*

            Мне почему-то не везло с этим ‎сборником:  будто бы планеты астрологического театра противились тому, чтобы ‎он был в моей домашней библиотеке.  Сразу же его у меня зачитали.  Я ‎купил другой экземпляр, но вскоре получилось так, что я расстался с подружкой, все мои ‎книги остались у неё;  я упрямо купил третий экземпляр, но через ‎некоторое время и он куда-то запропастился, и я даже не узнал, кто его стащил.  ‎Больше я уж не покупал этот тоненький сборник в чёрной обложке и с манерным ‎названием — не из принципа, просто не попадался;  а сейчас, ‎верно, весь маленький эмигрантский тираж давно распродан.‎
            Это был замечательный поэт.  Он был ‎будущий классик, — в этом нельзя было усомниться.‎
            ...Демократичный, пролетарский ХХ ‎век — век шудры, век подлого равенства и алчного неравенства — ‎приучил нас к постыдной эстетической снисходительности.  Век решил, что можно ‎быть художником, не умея рисовать, а писателем — не умея писать, и стало ‎так.  Поэтому тем, кто  умеет  рисовать и писать, мы порой ‎готовы прощать огрехи и пороки, какие сто лет назад едва ли считались ‎извинительными.  Неряшливая рифма условно сойдёт за асонанс, ‎непреднамернный сдвиг ударения — за поэтическую ‎вольность;  безударное смысловое слово в стихе не режет слух и легко ‎ложится на журнальную бумагу, потом попадает под мягкую обложку, а потом и под ‎твёрдую, — и тоже ничего.‎
            На этом фоне — от его ‎безукоризненной техники, от стиха, отшлифованного до нечеловеческой точности, ‎захватывало дух.‎
            И при всём том — на стихах его не ‎лежало даже маленькой тени возвращения к прошлому, к придирчивому и ‎снисходительному ХIХ веку.  Они были современны, упоительно современны и ‎новы.  В них не было не только повторения найденных форм, но даже просто ‎чужого влияния.  До него так не писал никто.‎
            Он выпустил второй сборник, который был ‎ничуть не хуже.  Ну,  почти  ничуть.‎
            Критика, кажется, его не заметила.  ‎При том, что эмигрантская критика тех лет рецензировала  всё,  ‎вплоть до поздравительных стишонков юбилярам.  Но критика — дура и ‎потаскушка, поэтому какая разница, заметила она его или нет!  Как говорится, те, ‎кому надо — прочли.‎

            ...Мой любопытный взгляд всегда ‎притягивали люди, которые сделались частью эстаблишмента — ‎университетскими профессорами, редакторами солидных журналов, вальяжными ‎штатными обозревателями престижных изданий — и чьи взгляды стали при ‎этом соответствовать занимаемой должности.  Речь не о тех, кто продал своё перо ‎и голос, те не представляют ни загадки, ни интереса, и вопросов не вызывают.  Но ‎те, что бесспорно остались честными?  Как им удалось так аккуратно подпилить ‎свои взгляды?  Что они при этом чувствовали?  и что чувствуют после того ‎как  вылупились наоборот,  из свободы в скорлупу?‎
            Мне доводилось общаться с такими, но я так ‎и не нашёл ответа.‎

            ...Но возвращаюсь к теме.  По мнению ‎некоторых, делать перерыв в писательской работе — значит терять ‎мастерство, подобно тому как с каждым днём теряет его неиграющий музыкант, как ‎мертвеет рука у художника, отложившего в сторону кисть.  А служба ‎засасывает...  Писательство отходит на второй план, на него уже не остаётся ‎времени, сил, да и желания.‎
            Он вне всяких сомнений разделяет это ‎опасение.  Несмотря на то, что он на службе, он пишет.  Как Гёте.  ‎Пишет всегда — и пишет хорошо.  Даже когда обстоятельства этому не ‎благоприятствуют.‎
            Каждые несколько дней из под пера его ‎выходит новое стихотворение.  Почти все из этих стихов по-прежнему хороши и ‎крепки:  хороши не в сравнении с продукцией широких писательских масс, а сами ‎по себе, по абсолютной шкале.  В них есть всё та же крепкая версификационная ‎техника¹, есть и заряд ‎мысли, и отблеск чувства.‎
            Техника, заряд, отблеск.‎
            Только техника, только заряд и только ‎отблеск.  И я, пожалуй, не стал бы покупать сборник, составленный из этих ‎стихов — даже один раз.‎
‎______________________________‎
¹ Примечание ‎‎2013 г.  Уже нет.‎
Tags: Записная книжка без политики
Subscribe

  • * * *

    Что это за хрень? (из газеты "Завтра"). И это (Вчера их душили-душили...)

  • О суевериях

    Удаляю всё-таки. Бессмыслица, однако. ===================== P.S. Дорогой К., не обижайся, что я твои тонкие расчёты удалил. Но глубокие смыслы…

  • Са Нур!

    Глазам не верю. А Смотрич-то молодцом поступил. (Если правда, конечно.) Вот только вызывает удивление, что он вроде бы продолжает отбрыкиваться…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments

  • * * *

    Что это за хрень? (из газеты "Завтра"). И это (Вчера их душили-душили...)

  • О суевериях

    Удаляю всё-таки. Бессмыслица, однако. ===================== P.S. Дорогой К., не обижайся, что я твои тонкие расчёты удалил. Но глубокие смыслы…

  • Са Нур!

    Глазам не верю. А Смотрич-то молодцом поступил. (Если правда, конечно.) Вот только вызывает удивление, что он вроде бы продолжает отбрыкиваться…